Солнце бегало по снегу босиком и хохотало...
«Вот это "тало" – совсем сюда не подходит, – думал Войтех Ужбанек, – куда лучше было бы оставить одно "хохо" – и симметрично, и языческое что-то угадывается».
- Да, Элиаш? – вслух уже спросил.
Но Элиаш спал; а солнце смеялось и прыгало прямо в глаза, заставляя Войтеха жмуриться и рукой заслоняться.
«Тело человека и есть та самая сказочная башня, в которой заточена принцесса Ум, – писал Войтех, – В верхней комнате башни прорезаны два узких окошка, и в них заглядывает сострадательное солнце. Принцесса ловит его лучики, вытягивает их как нити и ткет из них гобелены с изображениями заснеженных крыш, детей в красных пальтишках, часовни св. Мартина, – Войтех дописал до самого краешка немного брезгуя – последнее слово скривилось, как высушенный червяк; взял чистый лист, – И если так... то есть, если мы видим лишь свет, а все остальное выдумки воображения, то не есть ли свет единственной реальностью?».
- А, Элиаш? – громче спросил; нервничал уже – сколько спать можно!
Элиаш вошел и в комнате запахло водой и фиалками.
Есть такие сцены, которые хорошо удается изобразить масляными красками, другие – лютней и английским рожком... и совсем редко бывает так, что подходят слова. Они предлагают слишком точные понятия – грубые в своей однозначности; доверять свои мысли словам не стоит... опасно им доверять. Куда лучше на исповедь Богу принести скрипку и сыграть Ему дрожащими руками то, о чем плачет... плакала душа, совершая один за другим опрометчивые, импульсивные, непростительные поступки. И Он поймет – поймет и простит!
Совсем другое дело слова. За их кажущейся определенностью скрывается непроглядный мрак субъективных интерпретаций. Заблудиться в них куда проще, чем в красках или звуках.
И Войтех Ужбанек промолчал. Долгое общение со словами привило его уму ту деликатность, которую не может почувствовать тот, кто не так коротко с ними знаком.
И Элишка промолчала. Но она сделала это интуитивно – не задумываясь слушая того незаметного Ангела, которого принято называть шестым чувством.
А Штефан Шульц, лежа в своей постели, открыл глаза одним махом, как кукла – так неожиданно сердце прихватило... словно ему передалась захлебывающаяся тахикардия тех самых деревянных часиков, висящих на стене в комнате Войтеха Ужбанека.